Разговоры с детьми о смерти

05.02.2020

45643354653.jpg

Человек рождается, живет и однажды узнаёт о смерти. Иногда это знание приходит к человеку раньше многих других знаний, навыков, которые мы называем базовыми и элементарными. Что делать с этим знанием, как правило, ребенку рассказывают взрослые. Три монолога об опыте разговоров с детьми о смерти, которые мы представляем вам, в главном похожи – это свидетельства христиан. Но у каждой семьи своя история, у каждого ребенка по-своему происходит встреча с фактом смерти.

 

«Не надо бояться быть рядом с тем, кто уходит»

Протоиерей Андрей Битюков, настоятель санкт-петербургского храма имя Св. Мчц. Раисы Александрийской при Институте детской гематологии и трансплантологии им. Р. М. Горбачевой (Санкт-Петербург):

– Больше всего вопросов о смерти почему-то начал задавать младший сын Савва, который был на похоронах нашего друга художника Владислава Гуцевича, видел его в гробу. И вот прошел уже почти год со дня отпевания Влада, а я вижу, что Савву эти вопросы волнуют. Когда Влад умер, Савве было три года, и вот в течение года он периодически вспоминает: «Как же дедушка Влад? Как он там в гробу? А почему он умер? Как он там оказался?»

Но так как я вижу в человеческой жизни и в смерти огромный смысл, то стараюсь объяснить, что смерти, как таковой, нет, так как после жизни временной начинается сразу жизнь вечная, а вот этот мостик, переход мы можем назвать по-древнееврейски Пасхой, потому что «Песах» – это «мимо проходить» или «переходить», «миновать». Поэтому, конечно, пытаешься объяснить детям, что очень важна человеческая жизнь и нередко особенно перед смертью она становится такой наполненной открытиями, богатой религиозными переживаниями и встречей с Богом.

Иной раз приходишь к умирающему человеку и видишь, как он воспринимает благодать, как он молится, какие он делает потрясающие внутренние открытия. Иногда такой человек бывает настолько чист на пороге смерти, что даже поневоле завидуешь его чистоте, так как понимаешь, что твое состояние сейчас тебе этой чистоты достичь не позволит – ты будешь постоянно хотеть чего-то не того, а вот лежит человек перед тобой на больничной кровати и как будто даже светится, и этот человек спокоен. Я даже, когда вижу таких пациентов, думаю, что это для меня урок от Бога: каким должен на самом деле быть человек – ему ничего не нужно, кроме присутствия Божьего, чистой совести и мира вокруг него.

Конечно, об этом я рассказываю уже детям постарше. Так получилось, что у нас в семье все живы, слава Богу. Но когда заходит разговор о том, как жил тот же Влад Гуцевич или священник Иван Сотников, которого они тоже знали, когда начинаешь рассказывать о том, как эти люди прожили последние свои дни, пытаюсь детям показать, какой колоссальный воспитательный момент может это нести для того человека, который оказался рядом, и что не надо бояться быть рядом с тем, кто уходит. Опять же, во время заботы о больном кто-то понимает, что, оказывается, он может приносить людям пользу и дальше живет уже этим. Главное, чтобы живущий на земле не стал умирать вместе с умершим, оставался желающим жить.

Но бывают и другие случаи. Недавно погибла юная девушка, наша прихожанка. И в основном мои дочери очень переживали ее кончину. И были вопросы, связанные с самоубийством. Это, конечно, был тяжкий разговор, непростой. Я постарался донести до девочек мысль: когда человек решает, что жизнь не имеет ценности, это большая ошибка. Ведь нужно понять, что, во-первых, человек в своих сложностях не бывает одиноким, во-вторых, зачастую эти сложности преодолимы, и если потерпеть, собраться и попросить реальной помощи, а не оставаться наедине со своими проблемами, то и ситуация изменится.

Не нужно избегать ни разговоров о смерти, ни участия в жизни человека, который подходит к ее порогу. Думаю, что дети черпают что-то из разговоров, которые поднимаются в нашей семье. Для нас ведь это часть нашей жизни – мы постоянно кого-то провожаем. И вот эти мимолетные знакомства, которые завязываются в больнице, нередко трагически обрываются. Нельзя сказать, что мы привыкли к смерти, но мы воспринимаем ее как нечто органично в нашу жизнь вписанное. Ведь и матушка у меня тоже ходила в больницу, проводила там развивающие занятия, то есть тоже видела детишек на пороге смерти.

Мы не выбирали эту форму жизни, но как-то она нам сопутствует. Еще когда мы не были женаты, однажды решили встретить Новый год не с родителями – и встречали его в хосписе. И вот как-то это все нас органично сопровождает. Мы с женой даже говорим о том, кто из нас как хотел бы умереть. То есть мы стараемся относиться к теме смерти конструктивно, деятельно, хотя по-человечески и горюем, провожая близких людей в вечность.

 

Ответы для каждого возраста

Алексей Евланов, художник и музыкант (г. Ярославль):

– Сейчас моим детям Борису и Варваре одиннадцать и десять лет соответственно. Приблизительно в возрасте четырех-пяти лет, почти одновременно – может быть, потому что они ходили в один и тот же детский сад – у них возник вопрос о смертности человека. Этот вопрос был задан прямо: «Мы правда умрем, и нас не будет? Нас закопают – и всё?»

Конечно, этот вопрос не был совсем неожиданным, но к таким вопросам трудно быть вполне готовым. В нашем случае оказалось, что мы с женой оказались, скажем так, идеологически подкованными родителями (улыбается). С детьми на эту тему говорили мы оба, но так получилось, что по отдельности. Поскольку я отвечал один, то мне и запомнился мой ответ.

Поскольку я стою на христианских позициях, то сказал, что у нас есть душа, которая все чувствует, ощущает, и вот она-то как раз не умирает. И упор в моем ответе был сделан на то, что Бог объяснил человеку, каким нужно быть, как нужно себя вести, к чему нужно стремиться для того, чтобы жизнь продолжалась вечно и была радостной.

Дети пытались что-то для себя уточнить и даже, можно сказать, возразить мне, так как в их сознание уже были заложены идеи, что это всё не так. Уже были у них какие-то разговоры со сверстниками: им говорили, что человек произошел от обезьяны, что он просто умирает – и всё.

Здесь пришлось апеллировать к нашему собственному опыту. Дети у нас воцерковленные. Соответственно, на какой-то опыт они могли опереться. Хотя мы не оказывали на них никакого давления в этом плане – они просто ходили в храм, причащались, на каком-то чувственном уровне усваивали христианское учение.

Потому нам было легче им объяснить что-то, мы смогли сказать: «Смотрите, дети, мы ходим храм. Зачем? Почему? С какими целями? Давайте подумаем. Вот один из определяющих моментов: мы ходим храм потому, что мы просто хотим жить. Наша душа так создана Богом, что у нее есть желание жить. А для того, чтобы жить хорошо, мы должны что-то делать».

Почему-то вопроса, зачем мы ходим в храм, у них как такового не было. Они ходили в храм с детства, и для них это было органично. Бывало, конечно, что выражали неудовольствие из серии «я не выспался», но вопроса «зачем?» не было. И мы старались говорить с детьми о том, что человек – существо сложное, что в нем есть и хорошее, и плохое, что в нем происходит борьба.

На тот момент детей это объяснение удовлетворило, они успокоились. И вопрос этот в нашем поле общения между родителями и детьми отпал, а снова возник уже, наверное, года через три, когда дети пошли в школу. У них тогда началось уже общение на другом уровне, то есть они стали опять вбирать в себя информацию о разных теориях.

Тогда и мы с ними говорили, по сути, о том же, что и раньше, но с более серьезными аргументами, с бо́льшим акцентом на сознательность, ответственность. Все-таки одно дело, когда ребенку четыре года, другое дело, когда ему восемь. Когда им восемь-девять лет, можно уже говорить о выборе, о том, что совершение тех или иных действий влияет на будущую жизнь. Можно сказать так: если ты хочешь жить, ты сделаешь правильный выбор.

Конечно, нужно говорить о любви Божьей и Его воле, по которой может произойти спасение. И важно объяснить детям, что жизнь – это не сделка, не «ты мне, я тебе». Тому, как все происходит на самом деле, лучшая аналогия – семья. «Вот ты шалишь, шалишь, "двойки" приносишь, что-то не выполняешь. Тебя чуть-чуть накажут, но тебе это всё прощают, потому что любят. То же самое и здесь. Но для полноценного прощения ты какие-то действия совершить должен». Да, человек может, став старше, совершить что-то, из-за чего окажется вне семьи, но это будет его выбор, а не выбор семьи.

Сейчас тема смерти их снова не так волнует. Они воспринимают такие большие потоки интересной информации, что она занимает их внимание. Но к возобновлению этого разговора я готов, хотя и есть моменты, которые нам в принципе разъяснить невозможно, так как для этого мы не обладаем достаточными знаниями. Все-таки основные векторы этого разговора уже сформированы в христианской парадигме.

 

                                            «Рядом с темой смерти должна быть тема воскресения»

Анна Зайцева, программный директор радиостанции «Град Петров» (Санкт-Петербург):

– Перед нами вопрос смерти встал вплотную, когда в июне 2011 года скончался мой муж Алексей. Тут уже, конечно, думать было некогда, и не надо было искать специальных поводов для такого разговора, надо было просто детям объяснить, где папа. А дети маленькие – старшему Грише было пять лет, младшему Сереже исполнилось три. И так как, слава Богу, я христианка, то говорила то, во что верю сама. То есть я объясняла детям, что папа ушел к Богу.

Но Гриша сразу спросил, можно ли папе позвонить, а если нельзя, то почему. И приходилось объяснять, что с папой мы теперь можем общаться только через молитву за него. Маленькому ребенку это, конечно, понять сложно, ведь ему важен телесный контакт, важно даже не позвонить, а чтобы папа взял на руки.

Что касается Гриши, то психозы, которые случались у него и раньше, через какое-то время после смерти Алексея стали у него очень остро проявляться. Однажды в детском саду у Гриши был очень сильный психоз: он боялся выйти на прогулку, плакал. Его отвели к психологу, он стал посещать специальные занятия, потом психолог вызвала меня и показала мне страшную картинку. Детей попросили нарисовать свою семью, и Гриша нарисовал двух маленьких человечков – одного побольше, другого поменьше – в середине большого листа бумаги, эти человечки на рисунке держатся за руки и так испуганно смотрят. Вот это его семья, всё.

А дело в том, что я буквально через два месяца после смерти мужа вышла на работу и как-то на этой работе стала совсем пропадать, потому что мне было так легче. Ведь раньше мы с мужем вместе там работали, и у меня была иллюзия, что все так и продолжается, а дома, конечно, было тяжелее. Конечно, дети не оставались одни, с ними занимались бабушки и другие наши родственники. Но вот Гриша свою семью тогда изобразил так. И психолог очень строго со мной поговорила о том, что смерть мужа – это, конечно, ужасно, но это не повод бросать детей, что дети все равно должны жить в радости, в любви, а результаты моей депрессии очень быстро отражаются на детях.

У Сережи, когда он узнал про смерть папы, сразу возник такой ужас в глазах – он на какое-то время даже перестал говорить, а потом, когда что-то хотел сказать, то заикался, и пришлось даже специально лечиться.

В семье долго решался вопрос, надо ли детей вести на отпевание, на похороны. Были разные мнения. На приходе говорили: «Обязательно приводите. Мы все вместе за папу будем молиться». Но родственники мужа детей забрали, увезли, то есть дети не были на похоронах. А я тогда с трудом могла что-то решить.

По-настоящему на похоронах Гриша и Сережа появились спустя какое-то время, когда умер наш диакон отец Андрей. И помню, что когда привезли гроб, еще до того, как собрались все люди, дети долго стояли и рассматривали тело покойного – что это, как такое может быть. То есть они знали этого человека.

В принципе, запас прочности у ребенка очень большой. Ребенок не может так долго, как взрослый, пребывать в горе, он все время ищет себе какие-то утешения, радости. Но Грише как-то запала в душу тема смерти. Позже он стал заниматься в литературном кружке, и какое-то время в его рассказах тема смерти постоянно присутствовала. Это были фантастические рассказы, написанные от лица главного героя, который борется с каким-то злом и погибает ради того, чтобы кого-то спасти.

В любом случае я очень рада, что у нас семья изначально была воцерковленной и что дети наши выросли в Церкви, в общине. Когда с нами случилась эта беда, община нас сразу подхватила, и лично наш настоятель отец Александр Степанов нас взял под свою опеку. И это как-то восполняло утрату, потому что сама я чувствовала в этой ситуации полное бессилие, это был какой-то глобальный провал. И я обращалась к Богу, к Божьей Матери, просила сделать что-нибудь, указать, как жить. Верю, что Господь слышит эти молитвы, потому что ситуация как-то выправляется, находятся какие-то люди, которые помогают, возникают какие-то подсказки.

Некоторое время назад Сережа поступил в детскую организацию «Витязи», и у них умер один из наставников, которому было где-то за тридцать. И все ребята собрались и вместо печальных похорон стали вспоминать какие-то интересные случаи, связанные с этим человеком. Так что Сережа прикоснулся к такому опыту, что смерть не обязательно должна переживаться, как такой страшный провал. Когда это переживается в какой-то общности людей, которые верят, что это не конец, не предел.

Но то, что смерть страшна, эта тема всегда присутствует. И православное богослужение не скрывает, а наоборот, можно сказать, педалирует этот ужас – какой был человек и во что он превратился. Но рядом с этим всегда должна быть тема воскресения. Мы верим, что мы все равно живы, что мы все вместе, что наша христианская Церковь – это и живые, и усопшие. И детей своих мы тоже должны приводить вот в эту радость воскресения.

Я вообще стараюсь с детьми специальных разговоров не заводить, потому что сама жизнь подсказывает: вот сейчас надо говорить о том и о том. Даже если бы у нас в семье не возникла такая ситуация, это то и дело происходит рядом – вот тот же диакон в храме умер.

Конечно, детям сложно объяснять какие-то духовные вещи. И мы говорим о том, что не знаем точно о посмертной участи усопшего, но молимся за него, чтобы ему помочь. Каждый год в день смерти Алексея мы ездим к нему на могилу, поем там литию, вспоминаем его.

Христианин в любом случае будет думать о смерти и о вечности. Но в моей ситуации с детьми я поняла, что нет смысла с ними подробно обсуждать эту тему, потому что она и так уже пришла, стоит перед ними. И тут, наоборот, надо создать атмосферу любви, радости – несмотря на смерть, мы продолжаем жить и верить в Бога, уповать на Него.

Игорь ЛУНЁВ

Поделитесь этой новостью с друзьями! Нажмите на кнопки соцсетей ниже ↓